Шостакович всегда любил поп-музыку и никогда не был снобом. Как и его герой Густав Малер, он вставлял ее направо и налево: уж если в академическом фортепианном концерте прозвучало «Ужасно шумно в доме Шнеерсона», то о каком снобизме речь. Музыка улицы всегда была любима лучшим симфонистом ХХ века, что не мешало, а даже помогало ему этим симфонистом быть. То же и дирижер Владимир Спиваков: не сноб, даже анти-сноб, любящий и уважающий свою публику и не видящий ничего зазорного в том, чтобы развлекать ее, не покидая филармоническую сцену. Так они с Шостаковичем и сошлись, выпустив эксклюзивную запись Сюиты для променадного оркестра. Что-то из этого набора маршей, танцев и галопов появилось в середине 1930-х, одновременно с «Леди Макбет Мценского уезда», а что-то позже, уже после ее разгрома, запрета на Четвертую симфонию, «реабилитирующей» Пятой и многого другого.
Сюита красивой уличной музыки впору Владимиру Спивакову как идеально сшитый по фигуре костюм. Здесь он идеально у себя дома, когда нигде не жмет, ничто не мешает, и все складывается будто само собой без малейшей натуги. Задуманные Шостаковичем праздничные сцены встают перед публикой как живые: потешный марш, марш-галоп, сцена народного карнавала, цирковая маленькая полька, ностальгические вальсы... Да не обманет слушателя филигранная легкость исполнения спиваковского оркестра, та, что на самом деле есть высшая степень виртуозности: на пальцах одной руки уместятся дирижеры всех времен, которые могли бы похвастаться такой каллиграфической отделкой звучания.
Уникальность записи Сюиты состоит во многих деталях, среди которых выделяется совершеннейшее слияние маэстро и оркестра. А разве всегда и всюду не так, по крайней мере у крупных дирижеров? О, нет. Как часто дирижер будто на аркане тянет за собой музыкантов, которые, конечно, не сопротивляются, но и не горят особым энтузиазмом. Этим славился великий Малер, великий Караян, великий Мравинский и многие прочие, которые силой своей магнетической воли подчиняли стоглавую гидру оркестра. Спивакову же не нужно оказывать давление на музыкантов: они соучаствуют в музицировании от всей души, получая не меньшее удовольствие от совместной игры, нежели вдохновляющий их маэстро. Они веселятся, импровизируют, шутят, выделывают коленца, разделяя с Владимиром Спиваковым юмористический пафос Шостаковича. Дирижер лишь направляет их фантазию, обеспечивая общий выход на самую вершину искусства, которое, как известно, «чуть-чуть».
Недосягаемая вершина мастерства, которая тем не менее покоряется маэстро Спивакову и оркестру, состоит в аптекарски отмеренных секундах и миллисекундах. Во-первых, нужно взять правильный темп, что само по себе задача. У Владимира Спивакова быстрый темп несколько скорее ожидаемого, что создает особую живость и лихость, когда в польке закрученным галопом несутся по цирковой арене клоуны и акробаты, а прыжки и беготня Танца I будто вовлекают публику в азартное кружение карнавальной толпы. Слегка ленивый вальсовый темп у Спивакова несколько сдержаннее обычного, отчего Лирический вальс похож на танец на выпускном 1941 года, когда семнадцатилетние красавицы, предчувствуя несчастье, провожают героев на войну; знаменитый же Вальс II, вальс Золушки, порой срывается на вздохи сожаления о несбывшихся мечтах: вдруг оказывается, что принцы вальсируют с золушками только в сказке. Во-вторых, в продолжение идеально выбранного темпа, все, о чем рассказывает музыка, все сцены, что она рисует, сопровождаются мини-приседаниями, мини-ускорениями, микро-зависаниями и микро-паузами, отчего партитура Шостаковича становится импровизацией, фантазией, рождающейся здесь и сейчас по мановению волшебной палочки маэстро.
Оркестр же в исполнении Сюиты превзошел сам себя. Это его бенефис, его парад, не знающий себе равных. Слышал ли кто-нибудь такое легкое щебетание флейт, такой жемчужный пробег рояля, такую кисейную гамму арфы, такие мягкие поющие саксофоны, такие масляно скользящие вверх-вниз тромбоны, столь элегантно ухающие тубы и сверкающие трубы, такие разнообразные струнные — то дружно взлетающие, то деликатно цокающие в pizzicato? То был бенефис солистов, собравшихся вместе, дабы насладиться партитурой, специально созданной, чтобы ни один музыкант не остался в тени, чтобы каждый был заметен как солирующий в польке ксилофон и поддакивающие по мере надобности литавры.
В Сюите воскрес канувший в Лету мир советских 1930-х, где были «Сердца четырех» и «Цирк», где отвлекали от забот простодушный Утёсов и душка Дунаевский, где Остап Бендер-бей разгуливал по Черноморску, а в театре шли «Принцесса Турандот» и «Три толстяка». Если пожелаете, можете вообразить, как под галоп Шостаковича разбегаются по Садовому кольцу булгаковские дамы в неглиже или валит толпа из Елисеевского, напуганная жадным поглощением свежей рыбы. Двойное дно, фига в кармане и тонкие намеки как нельзя более к лицу Шостаковичу, современнику Зощенко и Хармса, но не здесь, не в сюите, когда можно позволить себе смеяться и дурачиться и на всю катушку наслаждаться юностью.
Молодой Шостакович наряду с трагедией «Леди Макбет» и Четвертой симфонии был автором комедии-фарса «Нос», музыки к сатире Маяковского «Клоп» и вообще юмористом-тапером, сопровождавшим Чарли Чаплина и Гарольда Ллойда. То же и Владимир Спиваков, разносторонний и универсальный дирижер, комедийный талант которого общеизвестен, а в исполнении Сюиты конгениален Шостаковичу. И кто же не знает, что комедия — жанр более сложный и редкий, нежели трагедия: комедия — знак мудрости и душевного здоровья, а рыдать и жаловаться может каждый, отнюдь не наделенный и толикой мудрости. Стоит ли кивать на трудные времена, когда слушаешь вальс романтический и вальс балетный, когда легко воображаешь танцующих кукол и марширующих регулировщиков? Владимир Спиваков в любых условиях созидает остров радости, когда улыбнешься, и в полном восхищении маэстро и его оркестром, вопреки всему вспомнишь два популярных мема. Первый: «Все проходит», — и второй: «Жив курилка!»
Дина Кирнарская,
профессор, проректор РАМ имени Гнесиных,
доктор искусствоведения и психологических наук