Владимир Спиваков: «Да я вообще себе не очень нравлюсь!»

Владимир СпиваковНакануне своего юбилея Владимир Теодорович дал эксклюзивное интервью «Комсомольской правде».

— Вы руководите двумя оркестрами и Московским международным Домом музыки — огромным, с несколькими залами. И то и другое требует много сил. Как получается это сочетать и в чем главный интерес?

— Главный интерес сегодня — не растерять то, что у нас есть, окончательно. А растеряли мы публику, важную ее часть. Когда я еще учился в Консерватории, у нас были классные вечера наших профессоров — и Нейгауза, и Ойстраха, и Янкелевича, и многих других; эти классные вечера всегда были переполнены народом — во-первых, были всегда бесплатные концерты, а во-вторых, играли выдающиеся люди. Но поскольку многие из них уехали, а некоторые просто ушли из жизни — мы, в общем, как следствие, растеряли за это время довольно значительный сегмент наших слушателей. Поэтому я просто стараюсь это восстановить — начиная с детских абонементов в Доме Музыки, которые, кстати, расходятся в первую очередь — и участники этих концертов тоже во многих случаях дети. Все мы родом из детства и вот поэтому детские абонементы важны — у нас переполненные залы, приходят дети с родителями приходят. Выступают дети и моего Фонда и Фонда «Новые имена», которым руководит Денис Мацуев. Надо восстановить многое хорошее и по части образования вообще и по части любви к книгам как таковым и многие другие вещи.

— То есть руководство ММДМ для Вас сейчас на первом месте в жизни?

— Да, конечно! Но я и дирижирую довольно много, и солирую по возможности. Сразу после дня рождения, 13 сентября, я вылетаю в Иркутск, где вместе с Денисом Мацуевым сыграю как скрипач сольный концерт. Как он мне сказал, билеты были проданы за полдня.

— Понятно, что музыкальную чуткость и слух нужно воспитывать с детства, а что происходит с музыкальной педагогикой? Говорят, что наши преподаватели массово уезжают за границу — например, в Китай и Японию, потому что им там нормально платят.

— Не только в том, как платят. А еще и в том, что даже такой кузнице кадров, как Центральная музыкальная школа при Консерватории, которая всегда готовила элитных музыкантов, представлявших музыкальную культуру СССР и России, до сих пор не дан особый статус, она приравнивается к обыкновенному колледжу, несмотря на то что мы все — и Гергиев, и Мацуев, и я — об этом просили. Как бы мы ни относились к Иосифу Виссарионовичу Сталину, надо помнить что во время войны эту школу по его приказу одной из первых эвакуировали из Москвы. И на Западе таких школ нет, за исключением Лондона, где подобную школу сделал Иегуди Менухин, посетив нашу — Центральную музыкальную. Почему-то мы берем достаточно много негативного, из того что есть на западе, считая, что все там прекрасно — а это далеко не так.

— Ну а наша знаменитая российская музыкальная школа, как и русская балетная школа, она все еще реальность или уже фантом?

— Я бы сказал, что это уже остатки реальности. И они растают, если не будет проявлено достаточное внимание к системе образования… Даже в войсках есть элитные части, так вот в музыкальной культуре они тоже должны быть — в этом тоже наша сила. Тут нужны не только деньги, но, главное, желание.

— А ваши «Виртуозы Москвы» и музыканты Национального филармонического оркестра России, которым вы руководите, хорошо зарабатывают?

— Да, прилично вполне.

— И нет потребности в подработке, как например у театральных актеров, идущих в сериалы?

— Такого как правило нет, но иногда, впрочем, приходится это делать. Потому что люди хотят жить достойно: у многих ипотеки, у многих маленькие дети, у многих есть больные родители. Жизнь у всех непростая.

— У нас часто возмущаются, что все люди поголовно должны понимать симфоническую музыку. А нужно ли это и начнут ли?

— Конечно, нужно. Это не элитарное искусство. Но оно требует высочайшего уровня исполнения. Однажды Майя Михайловна Плисецкая мне сказала, что если абориген придет в первый раз в жизни в музей, он обязательно подойдет именно к шедевру. А можно еще вспомнить статью Плеханова о происхождении искусств. Он там говорит о том, что первобытный человек, сделав, скажем, расческу из кости животного, тут же старался ее украсить орнаментом. Значит чувство красоты заложено в человеке изначально.

— Владимир Теодорович, а что вы чувствуете, когда берете в руки скрипку? Или дирижерскую палочку? И каким вы себе больше нравитесь?

— Да я вообще себе не очень нравлюсь! Потому что понимаю, что совершенство это ускользающая линия горизонта.

— Ох, как грустно вы это сказали!

— Знаете, когда Иосифа Бродского спросили: «а что вы такой грустный?» — он сказал: «я же знаю, чем это все кончается».

— Но у вас же дух спортсмена, я уже не говою о физической форме — вы боксом сейчас занимаетесь?

— Спасибо, конечно, но боксом — нет, возраст, знаете ли, не тот. Когда мне позвонил и поздравил с днем рождения Владимир Кличко — года два тому назад, а я как раз перед этим смотрел его матч в Германии и поделился впечатлениями, он тогда удивился: «неужели вы так поздно смотрели?!. Я говорю: конечно, очень люблю бокс. Он: да! Я же знаю, что вы занимались боксом! Я: «ну, услышать это от вас, это все равно, как если бы я вам сказал, что вы занимались скрипкой».

— Говорят, гений математика проявляется до 25 лет, все великие открытия делаются а потом все — никаких открытий. А как в музыке?

— Если это исполнитель, то, как правило, к 25 годам уже ясна планка, до которой он может дотянуться. А если о дирижировании говорить, то этому нужно учиться всю жизнь и, думаю, что настоящее, масштабное, глубокое понимание начинается после 40 лет.

— Кто-то сказал, что вокруг вас существует возвышенная атмосфера миссии. Вы думаете, что от вас действительно зависит музыкальная культура России? Например, получают ли звания по заслугам?

— Ну это уж слишком. Как может зависеть от меня культура России, когда например, многие наши талантливые, выдающиеся музыканты не могут получить хотя бы звание заслуженного артиста России? А я не знаю что я еще могу сделать — для этого я уже обращался с письмами с просьбами, так что от меня зависит только то, что я и делаю в пределах моих возможностей.

«Сати — самое большое везение в моей жизни».

— Владимир Теодорович, наверняка же к вам на юбилей придут ваши коллеги, ученики, воспитанники вашего Фонда и друзья. А с кем вы общаетесь вне мира музыки?

— Вне? С книгами. Сейчас читаю письма А. Платонова, а также милую книгу «Воспоминания о русском доме» Анны Бродской (Скадовской), жены человека, которой Петр Ильич Чайковский посвятил свой скрипичный концерт. Книга о том, как жили тогда, как работали, с кем встречались, как отмечали Пасху. Очень интересно и чудным набоковским языком написано.

— Книги книгами, но лучшие ваши друзья — это дети же — сын и четыре дочери… какие у них новости?

— Если вы зайдете в ютуб и наберете Анна Кова (не Спивакова, а именно Кова — это моя младшая дочь, которая занимается джазовым пением), то найдете ее новый клип Big Scenes — а сделала его для Ани моя старшая дочь Катя. А средняя дочь Татьяна у меня актриса — она окончила во Франции все возможные курсы — такие как у нас когда-то была Студия МХАТ. Сын Александр — скрипач, солист оркестра, он взрослый, у него уже дети, своя семья. А четвертая дочь Александра (приемная, дочь сестры маэстро) — единственная пошла по совершенно другой линии, она занимается отельным бизнесом во Франции — единственый человек, который у нас в семье может правильно заполнить чек.

— А вы когда во Францию приезжаете, то у дочери в отеле останавливаетесь?

— Нет. Это же не ее собственные отели, она просто служит «начальником бригады» — как это там называется.

— Ну а Сати? Вам с ней хорошо?

— Сати поддерживает меня во всем, и она потрясающе интересная личность, чудесная мать и самая чудесная жена, о какой я только мог мечтать. Она, возможно, самое большое везение в моей жизни.

По материалам газеты «Комсомольская правда» от 12 сентября 2014

Share on Facebook0Share on VKTweet about this on Twitter0Share on Google+0Email this to someone

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *